Юность
poxuist_89lvl

без слов
poxuist_89lvl

(no subject)
poxuist_89lvl

(no subject)
poxuist_89lvl

[reposted post]Объяснение сути карманных денег шестилетнему ребенку
Профессор
ibigdan
reposted by poxuist_89lvl

«Почему мне дают всего £1 в неделю на карманные расходы?» Иннис, 6 лет.

Отвечает бизнес редактор BBC Роберт Пестон:
«Тебе дается £1 в неделю на карманные расходы потому, что твои взрослые опекуны считают, что этого достаточно. И даже если ты думаешь, что этого не достаточно — силы и средства у них, и ничего поделать с этим ты не можешь. Ты можешь кричать и кричать, пока они не сдадутся и не дадут тебе еще денег, но так вести себя нехорошо (хотя известно, что некоторые так называемые взрослые (актеры или банкиры) ведут себя именно так). Таким образом тебе нужно будет получить некоторое влияние для достижения цели и для этого есть два способа. Есть капиталистический индивидуализм, означающий, что тебе нужно достичь высот в какой–либо требуемой отрасли, где тебе будут платить много денег. Либо путь синдикализма, когда все шестилетние соберутся вместе и вежливо попросят взрослых поделиться деньгами (демократический социализм), при этом вы можете пообещать попортить их имущество (революционный социализм).»

источник


Не думать о будущем
poxuist_89lvl
Оригинал взят у starshinazapasa в Не думать о будущем
Вот смотрю я на все эти споры с выборами и чувствую себя Сарой Коннор. Той самой, из «Терминатора-2». Когда она стоит на детской площадке и смотрит на играющих мам со счастливыми детьми.
Когда стоишь, смотришь на всех этих людей, которые делают на своей площадке вроде бы важное в своем представлении дело - агитируют, спорят, доказывают, выбирают, разносят, информируют, ведут радиоэфиры, пишут статьи, решают жизненно важные проблемы - а ты стоишь, смотришь, и не можешь понять, чем эти люди занимаются. Потому, что вся эта деятельность давным-давно не имеет уже никакого значения.
Все это - сто двадцать пятой важности темы.
Будущее - уже определено.
И оно совсем не про выборы, не про жуликов и воров и даже не про Путина.
Коллективный «Скайнет» ненависти, ксенофобии, необразованности, фанатизма, средневековья, убийства, разрушения, жажды крови и ненависти ко всему инакомыслящему уже почти осознал себя. Человеческое уже почти ушло из этой страны и ему на смену почти пришло животное. И оно уже почти готово действовать.
Вирус уничтожения заразил уже все слои населения сверху до низу, поселился почти в каждой клеточке организма под названием «общество», которое в течение двадцати лет ставили на колени уничтожением образования, уничтожением науки, уничтожением критического отношения к миру, уничтожением элементарного уровня минимальной образованности - и поставили таки.
И добили в голову контрольным гвоздем фанатизма.
Хам победил. Убийца - победил. Невежество победило. Средневековье пришло.
И тем легче этому вирусу было проникнуть в тело больного общества, из которого на протяжении все тех же двадцати лет бежали антитела ученых и просто умных людей. И убежали таки. Унося с собой иммунитет к арканарской резне в другие страны.
Но говорить об этом больное общество уже не хочет. Стадия болезни зашла так далеко, что обсуждать её на полном серьезе - уже страшно.

Read more...Collapse )





Агния Барто, “Володин портрет” 1957г
poxuist_89lvl
Фотография в журнале —
У костра сидит отряд.
Вы Володю не узнали?
Он уселся в первый ряд.

Бегуны стоят на фото
С номерами на груди.
Впереди знакомый кто-то —
Это Вова впереди.

Снят Володя на прополке,
И на празднике, на елке,
И на лодке у реки,
И у шахматной доски.

Снят он с летчиком-героем!
Мы другой журнал откроем
Он стоит среди пловцов.
Кто же он в конце концов?
Чем он занимается?
Тем, что он снимается!

(no subject)
poxuist_89lvl
Назанский был, по обыкновению, дома. Он только что проснулся от
тяжелого хмельного сна и теперь лежал на кровати в одном нижнем белье,
заложив рука под голову. В его глазах была равнодушная, усталая муть. Его
лицо совсем не изменило своего сонного выражения, когда Ромашов,
наклоняясь над ним, говорил неуверенно и тревожно:
- Здравствуйте, Василий Нилыч, не помешал я вам?
- Здравствуйте, - ответил Назанский сиплым слабым голосом. - Что
хорошенького? Садитесь.
Он протянул Ромашову горячую влажную руку, но глядел на него так, точно
перед ним был не его любимый интересный товарищ, а привычное видение из
давнишнего скучного сна.
- Вам нездоровится? - спросил робко Ромашов, садясь в его ногах на
кровать. - Так я не буду вам мешать. Я уйду.
Назанский немного приподнял голову с подушки и, весь сморщившись, с
усилием посмотрел на Ромашова.
- Нет... Подождите. Ах, как голова болит! Послушайте, Георгий
Алексеевич... у вас что-то есть... есть... что-то необыкновенное.
Постойте, я не могу собрать мыслей. Что такое с вами?
Ромашов глядел на него с молчаливым состраданием. Все лицо Назанского
странно изменилось за то время, как оба офицера не виделись. Глаза глубоко
ввалились и почернели вокруг, виски пожелтели, а щеки с неровной грязной
кожей опустились и оплыли книзу и некрасиво обросли жидкими курчавыми
волосами.
- Ничего особенного, просто мне захотелось видеться с вами, - сказал
небрежно Ромашов. - Завтра я дерусь на дуэли с Николаевым. Мне противно
идти домой. Да это, впрочем, все равно. До свиданья. Мне, видите ли,
просто не с кем было поговорить... Тяжело на душе.
Назанский закрыл глаза, и лицо его мучительно исказилось. Видно было,
что он неестественным напряжением воли возвращает к себе сознание. Когда
же он открыл глаза, то в них уже светились внимательные теплые искры.
- Нет, подождите... мы сделаем вот что. - Назанский с трудом
переворотился на бок и поднялся на локте. - Достаньте там, из шкафчика...
вы знаете... Нет, не надо яблока... Там есть мятные лепешки. Спасибо,
родной. Мы вот что сделаем... Фу, какая гадость!.. Повезите меня
куда-нибудь на воздух - здесь омерзительно, и я здесь боюсь... Постоянно
такие страшные галлюцинации. Поедем, покатаемся на лодке и поговорим.
Хотите?
Он, морщась, с видом крайнего отвращения пил рюмку за рюмкой, и Ромашов
видел, как понемногу загорались жизнью и блеском и вновь становились
прекрасными его голубые глаза.
Выйдя из дому, они взяли извозчика и поехали на конец города, к реке.
Там, на одной стороне плотины, стояла еврейская турбинная мукомольня -
огромное красное здание, а на другой - были расположены купальни, и там же
отдавались напрокат лодки. Ромашов сел на весла, а Назанский полулег на
корме, прикрывшись шинелью.
Река, задержанная плотиной, была широка и неподвижна, как большой пруд.
По обеим ее сторонам берега уходили плоско и ровно вверх. На них трава
была так ровна, ярка и сочна, что издали хотелось ее потрогать рукой. Под
берегами в воде зеленел камыш и среди густой, темной, круглой листвы
белели большие головки кувшинок.
Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым.
Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову и глядя вниз на воду,
которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое стекло,
раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
- Скажите правду, вы не боитесь, Ромашов? - спросил Назанский тихо.
- Дуэли? Нет, не боюсь, - быстро ответил Ромашов. Но тотчас же он
примолк и в одну секунду живо представил себе, как он будет стоять совсем
близко против Николаева и видеть в его протянутой руке опускающееся черное
дуло револьвера. - Нет, нет, - прибавил Ромашов поспешно, - я не буду
лгать, что не боюсь. Конечно, страшно. Но я знаю, что я не струшу, не
убегу, не попрошу прощенья.
Назанский опустил концы пальцев в теплую, вечернюю, чуть-чуть ропщущую
воду и заговорил медленно, слабым голосом, поминутно откашливаясь:
- Ах, милый мой, милый Ромашов, зачем вы хотите это делать? Подумайте:
если вы знаете твердо, что не струсите, - если совсем твердо знаете, - то
ведь во сколько раз тогда будет смелее взять и отказаться.
- Он меня ударил... в лицо! - сказал упрямо Ромашов, и вновь жгучая
злоба тяжело колыхнулась в нем.
- Ну, так, ну, ударил, - возразил ласково Назанский и грустными,
нежными глазами поглядел на Ромашова. - Да разве в этом дело? Все на свете
проходит, пройдет и ваша боль и ваша ненависть. И вы сами забудете об
этом. Но о человеке, которого вы убили, вы никогда не забудете. Он будет с
вами в постели, за столом, в одиночестве и в толпе. Пустозвоны,
фильтрованные дураки, медные лбы, разноцветные попугаи уверяют, что
убийство на дуэли - не убийство. Какая чепуха! Но они же сентиментально
верят, что разбойникам снятся мозги и кровь их жертв. Нет, убийство -
всегда убийство. И важна здесь не боль, не смерть, не насилие, не
брезгливое отвращение к крови и трупу, - нет, ужаснее всего то, что вы
отнимаете у человека его радость жизни. Великую радость жизни! - повторил
вдруг Назанский громко, со слезами в голосе. - Ведь никто - ни вы, ни я,
ах, да просто-напросто никто в мире не верит ни в какую загробную жизнь.
Оттого все страшатся смерти, но малодушные дураки обманывают себя
перспективами лучезарных садов и сладкого пения кастратов, а сильные -
молча перешагивают грань необходимости. Мы - не сильные. Когда мы думаем,
что будет после нашей смерти, то представляем себе пустой холодный и
темный погреб. Нет, голубчик, все это враки: погреб был бы счастливым
обманом, радостным утешением. Но представьте себе весь ужас мысли, что
совсем, совсем ничего не будет, ни темноты, ни пустоты, ни холоду... даже
мысли об этом не будет, даже страха не останется! Хотя бы страх!
Подумайте!
Ромашов бросил весла вдоль бортов. Лодка едва подвигалась по воде, и
это было заметно лишь по тому, как тихо плыли в обратную сторону зеленые
берега.
- Да, ничего не будет, - повторил Ромашов задумчиво.
- А посмотрите, нет, посмотрите только, как прекрасна, как
обольстительна жизнь! - воскликнул Назанский, широко простирая вокруг себя
руки. - О, радость, о, божественная красота жизни! Смотрите: голубое небо,
вечернее солнце, тихая вода - ведь дрожишь от восторга, когда на них
смотришь, - вон там, далеко, ветряные мельницы машут крыльями, зеленая
кроткая травка, вода у берега - розовая, розовая от заката. Ах, как все
чудесно, как все нежно и счастливо!
Назанский вдруг закрыл глаза руками и расплакался, но тотчас же он
овладел собой и заговорил, не стыдясь своих слез, глядя на Ромашова
мокрыми сияющими глазами:
- Нет, если я попаду под поезд, и мне перережут живот, и мои
внутренности смешаются с песком и намотаются на колеса, и если в этот
последний миг меня спросят: "Ну что, и теперь жизнь прекрасна?" - я скажу
с благодарным восторгом: "Ах, как она прекрасна!" Сколько радости дает нам
одно только зрение! А есть еще музыка, запах цветов, сладкая женская
любовь! И есть безмернейшее наслаждение - золотое солнце жизни,
человеческая мысль! Родной мой Юрочка!.. Простите, что я вас так назвал. -
Назанский, точно извиняясь, протянул к нему издали дрожащую руку. -
Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю жизнь вы будете
видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича... нет, даже,
положим, что в вашей тюрьме нет ни одной искорки света, ни единого звука -
ничего! И все-таки разве это можно сравнить с чудовищным ужасом смерти? У
вас остается мысль, воображение, память, творчество - ведь и с этим можно
жить. И у вас даже могут быть минуты восторга от радости жизни.
- Да, жизнь прекрасна, - сказал Ромашов.
- Прекрасна! - пылко повторил Назанский. - И вот два человека из-за
того, что один ударил другого, или поцеловал его жену, или просто, проходя
мимо него и крутя усы, невежливо посмотрел на него, - эти два человека
стреляют друг в друга, убивают друг друга. Ах, нет, их раны, их страдания,
их смерть - все это к черту! Да разве он себя убивает - жалкий движущийся
комочек, который называется человеком? Он убивает солнце, жаркое, милое
солнце, светлое небо, природу, - всю многообразную красоту жизни, убивает
величайшее наслаждение и гордость - человеческую мысль! Он убивает то, что
уж никогда, никогда, никогда не возвратится. Ах, дураки, дураки!
Назанский печально, с долгим вздохом покачал головой и опустил ее вниз.
Лодка вошла в камыши. Ромашов опять взялся за весла. Высокие зеленые
жесткие стебли, шурша о борта, важно и медленно кланялись. Тут было темнее
и прохладнее, чем на открытой воде.
- Что же мне делать? - спросил Ромашов мрачно и грубовато. - Уходить в
запас? Куда я денусь?
Назанский улыбнулся кротко и нежно.
- Подождите, Ромашов. Поглядите мне в глаза. Вот так. Нет, вы не
отворачивайтесь, смотрите прямо и отвечайте по чистой совести. Разве вы
верите в то, что вы служите интересному, хорошему, полезному делу? Я вас
знаю хорошо, лучше, чем всех других, и я чувствую вашу душу. Ведь вы
совсем не верите в это.
- Нет, - ответил Ромашов твердо. - Но куда я пойду?
- Постойте, не торопитесь. Поглядите-ка вы на наших офицеров. О, я не
говорю про гвардейцев, которые танцуют на балах, говорят по-французски и
живут на содержании у своих родителей и законных жен. Нет, подумайте вы о
нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом главном ядре
славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль, рвань, отбросы.
В лучшем случае - сыновья искалеченных капитанов. В большинстве же -
убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже неокончившие
семинаристы. Я вам приведу в пример наш полк. Кто у нас служит хорошо и
долго? Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую уступку, на
всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских копеек, и все
это из-за своего горшка щей. Ему приказывают: стреляй, и он стреляет, -
кого? за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он не рассуждает. Он
знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и он
бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово: "Присяга!" Все,
что есть талантливого, способного, - спивается. У нас семьдесят пять
процентов офицерского состава больны сифилисом. Один счастливец - и это
раз в пять лет - поступает в академию, его провожают с ненавистью. Более
прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте
полицейского пристава в большом городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким
состоянием, идут в земские начальники. Положим, остаются люди чуткие, с
сердцем, но что они делают? Для них служба - это сплошное отвращение,
обуза, ненавидимое ярмо. Всякий старается выдумать себе какой-нибудь
побочный интерес, который его поглощает без остатка. Один занимается
коллекционерством, многие ждут не дождутся вечера, когда можно сесть дома,
у лампы, взять иголку и вышивать по канве крестиками какой-нибудь
паршивенький ненужный коверчик или выпиливать лобзиком ажурную рамку для
собственного портрета. На службе они мечтают об этом, как о тайной
сладостной радости. Карты, хвастливый спорт в обладании женщинами - об
этом я уж не говорю. Всего гнуснее служебное честолюбие, мелкое, жестокое
честолюбие. Это - Осадчий и компания, выбивающие зубы и глаза своим
солдатам. Знаете ли, при мне Арчаковский так бил своего денщика, что я
насилу отнял его. Потом кровь оказалась не только на стенах, но и на
потолке. А чем это кончилось, хотите ли знать? Тем, что денщик побежал
жаловаться ротному командиру, а ротный командир послал его с запиской к
фельдфебелю, а фельдфебель еще полчаса бил его по синему, опухшему,
кровавому лицу. Этот солдат дважды заявлял жалобу на инспекторском смотру,
но без всякого результата.
Назанский замолчал и стал нервно тереть себе виски ладонями.
- Постойте... Ах, как мысли бегают... - сказал он с беспокойством. -
Как это скверно, когда не ты ведешь мысль, а она тебя ведет... Да,
вспомнил! Теперь дальше. Поглядите вы на остальных офицеров. Ну, вот вам,
для примера, штабс-капитан Плавский. Питается черт знает чем - сам себе
готовит какую-то дрянь на керосинке, носит почти лохмотья, но из своего
сорокавосьмирублевого жалованья каждый месяц откладывает двадцать пять.
Ого-го! У него уже лежит в банке около двух тысяч, и он тайно отдает их в
рост товарищам под зверские проценты. Вы думаете, здесь врожденная
скупость? Нет, нет, это только средство уйти куда-нибудь, спрятаться от
тяжелой и непонятной бессмыслицы военной службы... Капитан Стельковский -
умница, сильный, смелый человек. А что составляет суть его жизни? Он
совращает неопытных крестьянских девчонок. Наконец, возьмите вы
подполковника Брема. Милый, славный чудак, добрейшая душа - одна прелесть,
- и вот он весь ушел в заботы о своем зверинце. Что ему служба, парады,
знамя, выговоры, честь? Мелкие, ненужные подробности в жизни.
- Брем - чудный, я его люблю, - вставил Ромашов.
- Так-то так, конечно, милый, - вяло согласился Назанский. - А знаете
ли, - заговорил он вдруг, нахмурившись, - знаете, какую штуку однажды я
видел на маневрах? После ночного перехода шли мы в атаку. Сбились мы все
тогда с ног, устали, разнервничались все: и офицеры и солдаты. Брем велит
горнисту играть повестку к атаке, а тот, бог его знает почему, трубит
вызов резерва. И один раз, и другой, и третий. И вдруг этот самый - милый,
добрый, чудный Брем подскакивает на коне к горнисту, который держит рожок
у рта, и изо всех сил трах кулаком по рожку! Да. И я сам видел, как
горнист вместе с кровью выплюнул на землю раскрошенные зубы.
- Ах, боже мой! - с отвращением простонал Ромашов.
- Вот так и все они, даже самые лучшие, самые нежные из них, прекрасные
отцы и внимательные мужья, - все они на службе делаются низменными,
трусливыми, злыми, глупыми зверюшками. Вы спросите: почему? Да именно
потому, что никто из них в службу не верит и разумной цели этой службы не
видит. Вы знаете ведь, как дети любят играть в войну? Было время кипучего
детства и в истории, время буйных и веселых молодых поколений. Тогда люди
ходили вольными шайками, и война была общей хмельной радостью, кровавой и
доблестной утехой. В начальники выбирался самый храбрый, самый сильный и
хитрый, и его власть, до тех пор пока его не убивали подчиненные,
принималась всеми истинно как божеская. Но вот человечество выросло и с
каждым годом становится все более мудрым, и вместо детских шумных игр его
мысли с каждым днем становятся серьезнее и глубже. Бесстрашные авантюристы
сделались шулерами. Солдат не идет уже на военную службу, как на веселое и
хищное ремесло. Нет, его влекут на аркане за шею, а он упирается,
проклинает и плачет. И начальники из грозных, обаятельных, беспощадных и
обожаемых атаманов обратились в чиновников, трусливо живущих на свое
нищенское жалованье. Их доблесть - подмоченная доблесть. И воинская
дисциплина - дисциплина за страх - соприкасается с обоюдною ненавистью.
Красивые фазаны облиняли. Только один подобный пример я знаю в истории
человечества. Это монашество. Начало его было смиренно, красиво и
трогательно. Может быть - почем знать - оно было вызвано мировой
необходимостью? Но прошли столетия, и что же мы видим? Сотни тысяч
бездельников, развращенных, здоровенных лоботрясов, ненавидимых даже теми,
кто в них имеет время от времени духовную потребность. И все это покрыто
внешней формой, шарлатанскими знаками касты, смешными выветрившимися
обрядами. Нет, я не напрасно заговорил о монахах, и я рад, что мое
сравнение логично. Подумайте только, как много общего. Там - ряса и
кадило, здесь - мундир и гремящее оружие; там - смирение, лицемерные
вздохи, слащавая речь, здесь - наигранное мужество, гордая честь, которая
все время вращает глазами: "А вдруг меня кто-нибудь обидит?" - выпяченные
груди, вывороченные локти, поднятые плечи. Но и те и другие живут
паразитами и знают, ведь знают это глубоко в душе, но боятся познать это
разумом и, главное, животом. И они подобны жирным вшам, которые тем
сильнее отъедаются на чужом теле, чем оно больше разлагается.
Назанский злобно фыркнул носом и замолчал.
- Говорите, говорите, - попросил умоляюще Ромашов.
- Да, настанет время, и оно уже у ворот. Время великих разочарований и
страшной переоценки. Помните, я говорил вам как-то, что существует от века
незримый и беспощадный гений человечества. Законы его точны и неумолимы. И
чем мудрее становится человечество, тем более и глубже оно проникает в
них. И вот я уверен, что по этим непреложным законам все в мире рано или
поздно приходит в равновесие. Если рабство длилось века, то распадение его
будет ужасно. Чем громадное было насилие, тем кровавее будет расправа. И я
глубоко, я твердо уверен, что настанет время, когда нас, патентованных
красавцев, неотразимых соблазнителей, великолепных щеголей, станут
стыдиться женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не
за то, что мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за
то, что нам, во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление
женщин, и не за то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого
встречного и поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более
страшная и уже теперь непоправимая вина. Это то, что мы - слепы и глухи ко
всему. Давно уже, где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок,
совершается огромная, новая, светозарная жизнь. Появились новые, смелые,
гордые люди, загораются в умах пламенные свободные мысли. Как в последнем
действии мелодрамы, рушатся старые башни и подземелья, и из-за них уже
видится ослепительное сияние. А мы, надувшись, как индейские петухи,
только хлопаем глазами и надменно болбочем: "Что? Где? Молчать! Бунт!
Застрелю!" И вот этого-то индюшачьего презрения к свободе человеческого
духа нам не простят - во веки веков.
Лодка выехала в тихую, тайную водяную прогалинку. Кругом тесно обступил
ее круглой зеленой стеной высокий и неподвижный камыш. Лодка была точно
отрезана, укрыта от всего мира. Над ней с криком носились чайки, иногда
так близко, почти касаясь крыльями Ромашова, что он чувствовал дуновение
от их сильного полета. Должно быть, здесь, где-нибудь в чаще тростника, у
них были гнезда. Казанский лег на корму навзничь и долго глядел вверх на
небо, где золотые неподвижные облака уже окрашивались в розовый цвет.
Ромашов сказал робко:
- Вы не устали? Говорите еще.
И Назанский, точно продолжая вслух свои мысли, тотчас же заговорил:
- Да, наступает новое, чудное, великолепное время. Я ведь много прожил
на свободе и много кой-чего читал, много испытал и видел. До этой поры
старые вороны и галки вбивали в нас с самой школьной скамьи: "Люби
ближнего, как самого себя, и знай, что кротость, послушание и трепет суть
первые достоинства человека". Более честные, более сильные, более хищные
говорили нам: "Возьмемся об руку, пойдем и погибнем, но будущим поколениям
приготовим светлую и легкую жизнь". Но я никогда не понимал этого. Кто мне
докажет с ясной убедительностью, - чем связан я с этим - черт бы его
побрал! - моим ближним, с подлым рабом, с зараженным, с идиотом? О, из
всех легенд я более всего ненавижу - всем сердцем, всей способностью к
презрению - легенду об Юлиане Милостивом. Прокаженный говорил: "Я дрожу,
ляг со мной в постель рядом. Я озяб, приблизь свои губы к моему смрадному
рту и дыши на меня". Ух, ненавижу! Ненавижу прокаженных и не люблю
ближних. А затем, какой интерес заставит меня разбивать свою голову ради
счастья людей тридцать второго столетия? О, я знаю этот куриный бред о
какой-то мировой душе, о священном долге. Но даже тогда, когда я ему верил
умом, я ни разу не чувствовал его сердцем. Вы следите за мной, Ромашов?
Ромашов со стыдливой благодарностью поглядел на Назанского.
- Я вас вполне, вполне понимаю, - сказал он. - Когда меня не станет, то
и весь мир погибнет? Ведь вы это говорите?
- Это самое. И вот, говорю я, любовь к человечеству выгорела и
вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная
вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к
своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному
богатству своих чувств. Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже
и ближе себя? Никто. Вы - царь мира, его гордость и украшение. Вы - бог
всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит
только вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не
страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и
никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как
огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни
рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти.
Тогда люди станут богами. И подумайте, как осмелюсь я тогда оскорбить,
толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе, светлого
бога? Тогда жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие,
светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит наших глаз, жизнь
станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и
легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут собственности,
станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с
оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и
красивыми, одетыми в яркие великолепные одежды. Так же как верю в это
вечернее небо надо мной, - воскликнул Назанский, торжественно подняв руку
вверх, - так же твердо верю я в эту грядущую богоподобную жизнь!
Ромашов, взволнованный, потрясенный, пролепетал побледневшими губами:
- Назанский, это мечты, это фантазии!
Назанский тихо и снисходительно засмеялся.
- Да, - промолвил он с улыбкой в голосе, - какой-нибудь профессор
догматического богословия или классической филологии расставит врозь ноги,
разведет руками и скажет, склонив набок голову: "Но ведь это проявление
крайнего индивидуализма!" Дело не в страшных словах, мой дорогой мальчик,
дело в том, что нет на свете ничего практичнее, чем те фантазии, о которых
теперь мечтают лишь немногие. Они, эти фантазии, - вернейшая и надежнейшая
спайка для людей. Забудем, что мы - военные. Мы - шпаки. Вот на улице
стоит чудовище, веселое, двухголовое чудовище. Кто ни пройдет мимо него,
оно его сейчас в морду, сейчас в морду. Оно меня еще не ударило, но одна
мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину,
лишить меня по произволу свободы, - эта мысль вздергивает на дыбы всю мою
гордость. Один я его осилить не могу. Но рядом со мною стоит такой же
смелый и такой же гордый человек, как я, и я говорю ему: "Пойдем и сделаем
вдвоем так, чтобы оно ни тебя, ни меня не ударило". И мы идем. О, конечно,
это грубый-пример, это схема, но в лице этого двухголового чудовища я вижу
все, что связывает мой дух, насилует мою волю, унижает мое уважение к
своей личности. И тогда-то не телячья жалость к ближнему, а божественная
любовь к самому себе соединяет мои усилия с усилиями других, равных мне по
духу людей.
Назанский умолк. Видимо, его утомил непривычный нервный подъем. Через
несколько минут он продолжал вяло, упавшим голосом:
- Вот так-то, дорогой мой Георгий Алексеевич. Мимо нас плывет огромная,
сложная, вся кипящая жизнь, родятся божественные, пламенные мысли,
разрушаются старые позолоченные идолища. А мы стоим в наших стойлах,
упершись кулаками в бока, и ржем: "Ах вы, идиоты! Шпаки! Дррать вас!" И
этого жизнь нам никогда не простит...
Он привстал, поежился под своим пальто и сказал устало:
- Холодно... Поедемте домой...
Ромашов выгреб из камышей. Солнце село за дальними городскими крышами,
и они черно и четко выделялись в красной полосе зари. Кое-где яркими
отраженными огнями играли оконные стекла. Вода в сторону зари была
розовая, гладкая и веселая, но позади лодки она уже сгустилась, посинела и
наморщилась.
Ромашов сказал внезапно, отвечая на свои мысли:
- Вы правы. Я уйду в запас. Не знаю сам, как это сделаю, но об этом я и
раньше думал.
Назанский кутался в пальто и вздрагивал от холода.
- Идите, идите, - сказал он с ласковой грустью. - В вас что-то есть,
какой-то внутренний свет... я не знаю, как это назвать. Но в нашей берлоге
его погасят. Просто плюнут на него и потушат. Главное - не бойтесь вы, не
бойтесь жизни: она веселая, занятная, чудная штука - эта жизнь. Ну, ладно,
не повезет вам - падете вы, опуститесь до босячества, до пропойства. Но
ведь, ей-богу, родной мой, любой бродяжка живет в десять тысяч раз полнее
и интереснее, чем Адам Иванович Зегржт или капитан Слива. Ходишь по земле
туда-сюда, видишь города, деревни, знакомишься со множеством странных,
беспечных, насмешливых людей, смотришь, нюхаешь, слышишь, спишь на
росистой траве, мерзнешь на морозе, ни к чему не привязан, никого не
боишься, обожаешь свободную жизнь всеми частицами души... Эх, как люди
вообще мало понимают! Не все ли равно: есть воблу или седло дикой козы с
трюфелями, напиваться водкой или шампанским, умереть под балдахином или в
полицейском участке. Все это детали, маленькие удобства, быстро проходящие
привычки. Они только затеняют, обесценивают самый главный и громадный
смысл жизни. Вот часто гляжу я на пышные похороны. Лежит в серебряном
ящике под дурацкими султанами одна дохлая обезьяна, а другие живые
обезьяны идут за ней следом, с вытянутыми мордами, понавесив на себя и
спереди и сзади смешные звезды и побрякушки... А все эти визиты, доклады,
заседания... Нет, мой родной, есть только одно непреложное, прекрасное и
незаменимое - свободная душа, а с нею творческая мысль и веселая жажда
жизни. Трюфели могут быть и не быть - это капризная и весьма пестрая игра
случая. Кондуктор, если он только не совсем глуп, через год выучится
прилично и не без достоинства царствовать. Но никогда откормленная, важная
и тупая обезьяна, сидящая в карете, со стекляшками на жирном пузе, не
поймет гордой прелести свободы, не испытает радости вдохновения, не
заплачет сладкими слезами восторга, глядя, как на вербовой ветке
серебрятся пушистые барашки!
Назанский закашлялся и кашлял долго. Потом, плюнув за борт, он
продолжал:
- Уходите, Ромашов. Говорю вам так, потому что я сам попробовал воли, и
если вернулся назад, в загаженную клетку, то виною тому... ну, да ладно...
все равно, вы понимаете. Смело ныряйте в жизнь, она вас не обманет. Она
похожа на огромное здание с тысячами комнат, в которых свет, пение, чудные
картины, умные, изящные люди, смех, танцы, любовь - все, что есть великого
и грозного в искусстве. А вы в этом дворце до сих пор видели один только
темный, тесный чуланчик, весь в сору и в паутине, - и вы боитесь выйти из
него.
Ромашов причалил к пристани и помог Назанскому выйти из лодки. Уже
стемнело, когда они приехали на квартиру Назанского. Ромашов уложил
товарища в постель и сам накрыл его сверху одеялом и шинелью.
Назанский так сильно дрожал, что у него стучали зубы. Ежась в комок и
зарываясь головой в подушку, он говорил жалким, беспомощным, детским
голосом:
- О, как я боюсь своей комнаты... Какие сны, какие сны!
- Хотите, я останусь ночевать? - продолжал Ромашов.
- Нет, нет, не надо. Пошлите, пожалуйста, за бромом... и... немного
водки. Я без денег...
Ромашов просидел у него до одиннадцати часов. Понемногу Назанского
перестало трясти. Он вдруг открыл большие, блестящие, лихорадочные глаза и
сказал решительно, отрывисто:
- Теперь уходите. Прощайте.
- Прощайте, - сказал печально Ромашов.
Ему хотелось сказать: "Прощайте, учитель", но он застыдился фразы и
только прибавил с натянутой шуткой:
- Почему - прощайте? Почему не до свидания?
Назанский засмеялся жутким, бессмысленным, неожиданным смехом.
- А почему не до свидания? - крикнул он диким голосом сумасшедшего.
И Ромашов почувствовал на всем своем теле дрожащие волны ужаса.


Александр Куприн. Поединок.

Орел шестого легиона
poxuist_89lvl
Орёл Шестого легиона!
Орёл Шестого легиона!
Всё так же рвётся - в небеса....
                    (зам. нач. Пятой колонны)

Серебряные монеты Железного легиона (Рязанов В.В.)

VI легион Цезаря был создан им в Цизальпийской Галлии в одно время с V Alauda — в начале 53 г. Видимо, состав VI легиона, так же, как и состав V-го, был разношерстным. Цезарь активно привлекал к службе население долины По независимо от наличия или отсутствия римского гражданства. Цезарь пишет, что в это время было набрано три легиона легатами М. Юнием Силаном, Г. Антистием Регином и Т. Секстием. Один из них, вероятно, и стал первым командиром легиона.

Боевое крещение VI легион получил во время подавления Великого Галльского восстания. Осенью 52 г. он вместе с XIV легионом располагался в земле эдуев в Кабиллонуме (Шалон-на-Соне) или Матисконе (Макон). Легионами командовали Кв. Цицерон и П. Сульпиций Руф, однако из записок Цезаря невозможно понять — кто из них командовал VI легионом.

В 51 г. легион участвовал в кампании Цезаря против карнутов и был послан гарнизоном в Кенаб (Орлеан).

Во время гражданской войны VI легион особенно отличился в битве при Диррахии. Светоний пишет: «…одна когорта шестого легиона, обороняя укрепление, в течение нескольких часов выдерживала натиск четырех легионов Помпея и почти вся полегла под градом вражеских стрел, которых внутри вала было найдено сто тридцать тысяч» (Suet. D. Iul., 68). О том же подвиге, не называя номера легиона, но назвав номер когорты — 8-я, пишет и Цезарь. Командиром этой когорты был центурион Кассий Сцева, в щите которого после сражения насчитали 120 пробоин от вражеских стрел и мечей.

Цезарь рассказывает и о наградах, полученных героической когортой и ее командиром. Сцева был повышен до примипила, то есть стал первым центурионом VI легиона, а легионеры когорты получили в награду «двойное жалованье, хлеб, одежду, продовольственные пайки и военные отличия» (Caes. B. C. III, 53).

Об участии легиона в Фарсальском сражении ничего не известно. Видимо, он находился в центре боевой линии Цезаря и заметной роли в победе не сыграл — здесь отличились X легион и резервные когорты третьей линии.

В следующем году VI легион сопутствует Цезарю в Египте, где он называется уже «легионом, состоящим из ветеранов» (Caes. B. Alex., 33). После установления своей власти в Александрии Цезарь направился через Сирию в Малую Азии. VI легион следует за ним, причем неизвестный автор «Александрийской войны» пишет, что лишь этот легион имел высокие боевые качества, тогда как остальные войска, собранные Цезарем в Азии, были «весьма посредственными». При этом автор указывает на численность легиона: «Но и этот легион после долгих трудов и опасностей потерял много солдат в трудных походах и плаваниях, а также в частых сражениях и так уменьшился в своем составе, что в нем оставалось менее тысячи человек» (Caes. B. Alex., 69). В сражении при Зеле против Фарнака VI-й сыграл решающую роль в достижении победы. «Когда завязался большой и ожесточенный рукопашный бой, то на правом фланге, на котором стоял 6-й легион из ветеранов, зародилось начало победы. Именно здесь стали сбивать врагов вниз по крутому склону, а затем гораздо позднее, но при помощи тех же богов, все войска царя на левом фланге и в центре были совершенно разбиты» (Caes. B. Alex., 76). Именно после этой победы Цезарь написал сенату свой знаменитый отчет о сражении: «Veni! Vidi! Vici!»


0492-01

После Зелы VI легион возвратился в Италию «для получения наград и отличий» (Caes. B. Alex., 77). Одним из отличий было почетное увольнение. Ветераны легиона под командованием Тиб. Клавдия Нерона, отца будущего императора Тиберия, были отправлены в Арелат в Трансальпийской Галлии (Провинции) для созданию колонии, получившей название Iulia Paterna Arelatensium Sextanorum.

Однако существование легиона не прекратилось. На место выбывших ветеранов были набраны новобранцы, и в 45 г. VI легион сражался против сыновей Помпея в Испании и отличился при осаде Атегуя: «К концу ночи осажденные сделали вылазку к тому месту, где был расположен шестой легион, растянутый на большое пространство для производства работ, и завязали упорный бой. Впрочем, они отбиты, несмотря на то, что выгоды местности были все на их стороне. Когда осажденные сделали вылазку, то наши воины встретили их храбро, и хотя производили нападение с возвышенного места, однако были с большим уроном оттеснены и возвратились в город» (Caes. B. Hisp. 12). После битвы при Мунде и гибели Гн. Помпея-младшего легион вернулся в Италию.

После создания II триумвирата VI легион поддержал триумвиров и участвовал в битве при Филиппах, где была уничтожена последняя армия римской республики. По условиям состоявшегося после Филипп раздела войск и провинций VI легион достался Антонию и отправился в Сирию, которая станет его домом на следующие три столетия. Однако ветераны легиона после отставки возвращались в Италию, где для их расселения в числе 18 других городов был выделен Беневент. Среди многочисленных надписей этого периода, найденных в Беневенте, есть одна, в которой указывается полное имя легиона: L(ucio) Labicio L(uci) f(ilio) Ste(llatina) Celero / leg(ione) VI Ferrata (CIL IX, 1613). Это заставляет нас предположить раннее появление почетного наименования — если не при Цезаре, то в эпоху II триумвирата.

Впрочем, на легионных денариях, чеканившихся Антонием в 32—31 гг., название Ferrata не указано, в отличие от XII, XVII и XVIII легионов (соответственно, Antiquae, Classicae, Libicae).
Crawford, RRC, 544/19
Источник иллюстрации: Ancient Coins Search Engine.


После битвы при Акции и самоубийства Антония легион вернулся в Сирию к месту своей постоянной дислокации. В ходе реорганизации армии, которую провел Октавиан после завершения гражданских войн, легион был сохранен (в отличие от многих легионов Антония, влившихся в однономерные легионы его победителя), несмотря на наличие в его армии другого VI-го легиона — «Победоносного» (Victrix). Как представляется, Октавиан сохранил легион в память о его подвигах при Цезаре в сражениях галльских и гражданских войн.

В 20 г. легион входил в состав армии, которая под командованием Тиб. Клавдия Нерона, будущего императора, выдвинулась к парфянской границе для оказания силового давления на ход переговоров, которые римляне вели с Парфией. В ходе этих переговоров парфяне вернули Риму легионные орлы и значки, потерянные Крассом при Каррах и Антонием в походе 35 г.

В 4 г. до н. э. под командованием наместника Сирии П. Квинтилия Вара, будущего «героя» Тевтобургского леса, VI легион, вместе с другими, базировавшимися в Сирии, участвовал в подавлении волнений, начавшихся в Иудее после смерти царя Ирода.

Верность легиона императорской власти была постоянной и непоколебимой. В 17 г. н. э., когда после смерти Германика Гн. Кальпурний Пизон попытался взбунтовать сирийское войско, VI Ferrata, возглавляемый легатом Пакувием, отказался выступить на его стороне и поддержал наместника Тиберия Гн. Сентия Сатурнина. Под верховным командованием Сентия VI легион участвовал в осаде киликийской крепости Келендерий, где затворился Пизон с поддержавшими его войсками.

В 47 г. по приказу императора Клавдия VI легион, наряду с другими сирийскими войсками, выделил ветеранов для основания колонии в Птолемаиде. С этим событием связана бронзовая провинциальная монета, отчеканенная при Нероне (Sear RPC 626), изображающая на реверсе сцену основания (Клавдий с быками, проводящий городской pomerium и 4 штандарта с номерами легионов — III Gallica, VI Ferrata, X Fretensis и XII Fulminata).
RPC I 4749
Источник иллюстрации: Ancient Coins Search Engine.


0492-01


Впрочем, при Нероне отставники VI легиона расселялись и в Италии. Последний из Юлиев-Клавдиев пытался таким образом населить опустевшие города Тарент и Анций. Однако, как пишет Тацит, попытка не удалась. «К Таренту и Анцию были приписаны ветераны, не способствовавшие, однако, заселению этих пустынных местностей, так как в большинстве они разбрелись по провинциям, в которых закончили срок своей службы; не привыкшие к брачным союзам и воспитанию рожденных от них детей, они оставляли свои дома безлюдными, без наследников. К тому же теперь выводились на поселение не легионы в полном составе, со своими центурионами и трибунами, — как в былые времена, когда каждый воин вместе со своими товарищами составляли общину, живущую в добром согласии, — но воины, друг друга не знавшие, из различных манипулов, без руководителя, без взаимной привязанности, наскоро собранные все вместе как бы из разноплеменных людей, — скорее какое-то сборище, чем колония» (Tac. Ann. XIV, 27). Впрочем, «разбрелись по провинциям» не все. Военный трибун VI Ferrata Л. Юний Колумелла оказал поселенцам такие значимые услуги, что те почтили его памятником в Таренте. Посвятительная надпись с этого памятника сохранилась до наших дней: L(ucio) Iunio L(uci) f(ilio) Gal(eria) / Moderato / Columellae / trib(uno) mil(itum) leg(ionis) VI Ferratae (CIL IX, 235).

В правление Нерона VI легион принял участие в армянском походе Корбулона. В битве с Тиридатом у реки Аракс VI легион прикрывал левый фланг римской боевой линии и держался до тех пор, пока противник не бежал. В 58 и 59 гг. легион участвовал в осаде и штурмах Артаксаты и Тигранокерты, он поддерживал проримски настроенного царя Тиграна, посаженного Корбулоном на армянский престол. В 62 г., когда Домиций Корбулон был вынужден уступить командование в Армении Цезеннию Пету, легион вместе со своим командующим вернулся в Сирию. После поражения Пета VI легион вместе III Gallica под командованием Корбулона вновь был переброшен из Сирии в Армению, где восстановил славу римского оружия.

После отозвания и гибели Корбулона VI легион был выведен из Армении и вернулся к месту постоянного базирования в Сирию, где принял участие в начавшейся Иудейской войне.

Во время похода сирийского наместника Цестия Галла на Иерусалим его сопровождала одна из вексилляций VI Железного; ее praefectus castrorum Турраний Приск во время позорного отступления войска пал в схватке с преследующими его иудеями.

Поражение Цестия привело к смене римского командования на Востоке. В Иудею был послан Т. Флавий Веспасиан, которому были подчинены сирийские легионы, а также специально вызванные на Ближний Восток легионы из Египта и Македонии. Часть войск Веспасиан передал под командование сыну Титу, но VI Ferrata, как наиболее надежный и храбрый, был оставлен под непосредственным руководством главнокомандующего. Вместе с ним VI легион участвует в осаде Иотапаты, где был пленен Иосиф Бен-Маттафия, ставший с именем Флавия в будущем знаменитым историком.

После провозглашения Веспасиана императором, VI легион под командованием Лициния Муциана был двинут на Балканы и затем в Италию. По дороге легион отбил опасное вторжение даков, вызванное тем, что балканские легионы оголили границу, двинувшись на Рим под командованием флавианского полководца Антония Прима. Мы не знаем, сопровождал ли легион Муциана при вступлении в Рим или долгое время защищал дунайскую границу — до прибытия побежденных при Кремоне подразделений. Во всяком случае, он вскоре был отправлен обратно в Сирию.

В 73 г. VI легион, возглавляемый сирийским наместником Цезеннием Петом, выдвинулся в Коммагену, захватил ее столицу Самосату и сверг царя Антиоха. Однако сыновья царя Эпифан и Каллиник взялись за оружие. В последовавшей битве VI легион разгромил отряды коммагенцев и их предводители бежали в Парфию. Коммагена стала римской провинцией.

При Флавиях и Траяне VI легион продолжал базироваться в Сирии, хотя его вексилляция приняла участие в дакийских войнах Траяна. В столице даков Сармизегетузе была найдена надпись, оставленная легионерами этой вексилляции: Vex(illationis) / leg(ionis) VI / Ferr(atae) (AE 1983, 825).

В это время легион становится настоящей «кузницей кадров» для имперского правительства. Легаты легиона один за другим добиваются консульств в Риме, назначаются наместниками важнейших провинций. Среди них Кв. Глитий Атилий Агрикола, командовавший легионом при Домициане и Нерве и становившийся дважды консулом при Траяне (в 97 и 103 гг.), Г. Юлий Прокул и Т. Сеттидий Фирм, возглавлявшие легион при Траяне и становившиеся консулами в 109, 112 гг. соответственно. Г. Бруттий Презент Фульвий Рустик, также командовавший VI Ferrata при Траяне, становился консулом дважды. Второй раз — уже при Антонине Пие в 139 г.

В восточных походах Траяна VI легион также принимал активное участие. По надписям известны трибуны и центурионы, награжденные императором во время этих походов. Рассмотрим для примера надпись в честь Т. Понтия Сабина:

T(ito) Pontio T(iti) f(ilio) Pal(atina) / Sabino / p(rimo) p(ilo) II proc(uratori) provinc(iae) / Narb(onensis) IIIIvir(o) i(ure) d(icundo) quinq(uennali) / flamin(i) et patron(o) / municipi(i) / Valeria L(uci) f(ilia) Procula / uxor / l(ocus) d(atus) d(ecreto) d(ecurionum) // T(itus) Pontius T(iti) f(ilius) Pal(atina) Sabinus / praef(ectus) coh(ortis) I Pann(oniorum) et Dalmat(arum) / eq(uitatae) c(ivium) R(omanorum) trib(unus) mil(itum) leg(ionis) VI Ferrat(ae) / donis donatus expeditione Par/thica a divo Traiano hasta pura / vexillo corona murali |(centurio) leg(ionis) XXII / Primig(eniae) |(centurio) leg(ionis) XIII Gemin(ae) primus pi/lus leg(ionis) III Aug(ustae) praepositus vexilla/tionibus milliari(i) s tribus expedi/tione Brittannica leg(ionis) VII Gemin(ae) / VIII Aug(ustae) XXII Primig(eniae) trib(unus) coh(ortis) III / vig(ilum) coh(ortis) XIIII urb(anae) coh(ortis) II praet(oriae) / p(rimus) p(ilus) II proc(urator) provinc(iae) Narbonens(is) / IIIIvir i(ure) d(icundo) quinq(uennalis) flamen patron(us) / municipi(i) (CIL, X, 5829)

Из надписи видно, что во время Парфянского похода Траян награждал храброго трибуна VI Железного легиона минимум трижды. Т. Понтий Сабин был награжден серебряным копьем без наконечника (hasta pura), личным знаменем (vexillum) и одной из самых ценных наград римской армии — стенным венком (corona muralis) за то, что первым взобрался на стены штурмуемого парфянского города, возможно, самого Ктесифона.

В конце правления Адриана, когда в Иудее началось восстание под руководством Бар-Кохбы, в Риме стало ясно, что оккупация мятежной провинции одним легионом не позволяет гарантировать ее безопасность и спокойствие, и было принято решение усилить стоявший в Иерусалиме X Fretensis легион VI-м Железным. В правление Антонина Пия легион постоянно базируется в Иудее, что подтверждается как эпиграфическими данными, так и сведениями Диона Кассия.

В это время легион базируется в Капракотне Галилейской, которая впоследствии в честь находящегося в ней легионного лагеря будет переименована в Легион (нынешний Леджун — Lejjun).

В правление императора Марка VI легион отличился в Парфянской войне. В это время им командовал Кв. Антистий Адвент Постумий Аквиллин, будущий консул 167 г. Посвященная Адвенту надпись говорит о том, что под его командованием в этой войне солдаты легиона были удостоены множества наград, среди которых различные венки (muralis, vallaris и aurea), серебряные копья и личные знамена:

[Q(uinto) Antistio Advento] / Q(uinti) f(ilio) Quir(ina) Postumio A[q]u[i]/lino co(n)s(uli) sacerdoti fetia/li leg(ato) Aug(usti) pr(o) pr(aetore) provinc(iae) Ger/maniae inferioris leg(ato) Aug(usti) / at praetenturam Italiae et / Alpium expeditione Germa/nica cura(tori) operum locorumq(ue) / publicorum leg(ato) Aug(usti) pr(o) pr(aetore) / provinc(iae) Arabiae leg(ato) Aug(usti) leg(ionis) / VI Ferratae et secundae Ad/iutricis translato in eam ex/peditione Parthica qua do/natus est donis militaribus / coronis murali vallari au/rea hastis puris tribus ve/xillis duobus praetori leg(ato) / pr(o) pr(aetore) provinc(iae) Africae tr(ibuno) pl(ebis) se/viro eq(uitum) R(omanorum) q(uaestori) pr(o) pr(aetore) provinc(iae) / Macedoniae tribuno mil(itum) / leg(ionis) I Minervae P(iae) F(idelis) IIIIvir(o) / viarum curandarum / Sex(tus) Marcius Maximus ob in/signem eius in se benvolen/tiam s(ua) p(ecunia) p(osuit) d(e)d(icavit) (Dessau ILS, 8977)


0492-03




Надпись в честь Кв. Антистия Адвента Постумия Аквиллина.
Источник иллюстрации: Katholische Universität Eichstätt-Ingolstadt


Однако самой значимой наградой была та, которой был отмечен весь легион. Через двести лет после легионных выпусков Марка Антония, Марк Антонин и его соправитель Луций Вер решили повторить его чеканку в честь VI Железного легиона.
RIC 443
Источник иллюстрации: Ancient Coins Search Engine.

0492-04


Возможно, в этой войне в рядах VI Железного участвовал Л. Арторий Каст, которого некоторые исследователи считают прототипом легендарного короля Артура. В найденной надгробной надписи Артория среди этапов его карьеры названо и командованием центурией в VI Ferrata легионе:

D(is) [M(anibus)] / L(ucius) Artori[us Ca]stus |(centurio) leg(ionis) / III Gallicae item [|(centurio) le]g(ionis) VI Ferra/tae item |(centurio) leg(ionis) II Adi(utricis) [i]tem |(centurio) leg(ionis) V M[a]/c(edonicae) item p(rimus) p(ilus) eiusdem praeposito / classis Misenatium [pr]aef(ectus) leg(ionis) VI / Victricis duci(!) legg(ionum) [alaru]m Britan(n) ic(i) /(mi)arum adversus Arm[oricano]s proc(urator) cente/nario(!) provinciae Li[burniae iure] gladi(i) vi/vus ipse sibi et suis [3 ex te]stamento (CIL III, 1919).

Экспедиция в Арморику, о которой говорится в надписи, состоялась в 185 г., что относит службу Артория в VI легионе к более раннему периоду — к 60-м гг. II в. н. э.

Гражданская война, начавшаяся в империи после убийства Коммода, вписала немало страниц в славную историю VI легиона. Легион поддержал Септимия Севера против Песценния Нигера и получил от победителя в знак благодарности почетное дополнение к названию — Fidelis Constans, то есть «Верный и Постоянный». Многие легионеры VI-го Железного после победы Севера были переведены в реформированную им преторианскую гвардию, что также служит показателем признательности императора легиону и его солдатам.

В III в. история легиона продолжается, хотя упоминания о нем становятся отрывочными и малопонятными. К правлению Филиппа I Араба относится монета, отчеканенная в Дамаске с изображением жены императора Отацилии Северы на аверсе и волчицы с близнецами Ромулом и Ремом на реверсе. Легенда реверса — LEG VI FER F C позволяет утверждать, что эта монета отчеканена в честь VI Железного легиона. Вероятно, Дамаск, получивший в правление Александра Севера права колонии, получил вместе с ними и отряд колонистов из VI Железного легиона.

0492-05

BMC Galatia, Cappadocia and Syria, 25
Источник иллюстрации: Форум сайта «Античная нумизматика».


Изображение волчицы с близнецами, встречающееся также на пряжке с надписью VI Ferrata легиона, является легионным знаком — таким, как слон у V Alauda, орел у V Macedonica и лев у XIII Gemina.

В 259—260 гг. легион, вероятно, сопутствовал императору Валериану в Персидском походе. Сражение с персами, закончившееся поражением и пленом Валериана стало, как представляется, также и последним сражением VI Железного легиона. Пленные легионеры Железного легиона были, вероятно, угнан
мер Гераклит, в свое время командовавший легионом, но не разделивший его судьбу и судьбу императора Валериана.

Так закончилась история одного из славных легионов Рима… Легиона, имя которого продолжает жить в песне, написанной в 1976 году Александром Козловым:

Сожжен в песках Иерусалима,
В водах Евфрата закален —
В честь императора и Рима
Шестой шагает легион.




(no subject)
poxuist_89lvl
Пару дней назад был на Кара-Даге.
Военные катаются по горе с номерными знаками из России.
Че за хрень? Кто знает?
28

?

Log in